— Я понимаю, что вы уже не один из нас, Падильо.

— Я никогда и не входил в ваш тесный кружок. Работал на вас, да, но не более того.

— Ваш труд оплачивался.

— Далеко не в полной мере. Вы хотели слишком многого, а платили чуть-чуть.

— Вы могли бы отказаться.

— Теперь могу, а тогда — нет. Я пытался, помните?

Сколько раз я отказывался? Десять? Пятнадцать? И всякий раз вы находили убедительные доводы, чтобы заставить меня согласиться, запаковать чемодан и ближайшим рейсом лететь на восток, к примеру, в Бреслау, причем шансы на возвращение никогда не поднимались до пятидесяти процентов.

— Но вы уже вышли из игры.

— И слава Богу.

— Мне нужна только информация.

— У меня салун, а не справочная служба.

— Близнецы чего-то хотели от вас. Чего именно?

Падильо поднялся, подошел к окну, чуть отдернул занавеску. Не думаю, что он углядел в темноте что-нибудь интересное.

— Помощи.

— От вас?

— Да.

— Но почему?

— Они думали, что за мной остался должок перед Паулем.

— Паулем? Он же мертв.

Падильо повернулся к нам, но, вместо того, чтобы ответить, принялся разглядывать довольно неплохой ирландский пейзаж, которым мы с Фредль украсили гостиную три или четыре месяца тому назад. Бурмсер откашлялся.

— Чем они занимались?

— Кого-то охраняли.

— Кого именно?

— Они не сказали. Но персону достаточно важную, раз этот человек смог их нанять.

— Почему им понадобилась помощь?

Падильо закончил осмотр пейзажа и впервые улыбнулся Бурмсеру.

— Франц Крагштейн, — не без удовольствия произнес он. — Вы помните Франца?

Напряжение разом покинуло Бурмсера. Он откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу, достал сигарету, прикурил от хромированной зажигалки. Падильо переместился к другой картине, портрету, написанному в начале века, который мне посчастливилось купить за бесценок.