— Он знает о Крагштейне и Гитнере?

— Да.

— Тогда он болван.

— В некотором смысле да.

Падильо поднялся.

— Очень сожалею, но ничем не могу помочь.

— Вы отлично заработаете.

Падильо покачал головой.

— Денег мне и так хватает.

— Нет таких людей, кому хватает денег, — возразила Ванда.

— Все зависит от того, что хочется на них купить.

— У тебя так и осталась философия бедняка...

— Вроде бы я вспоминаю, что тебе нравилась моя точка зрения...

— Это было до того, как я поняла...

— Пожалуйста! — вмешался Уолтер Готар. По форме он просил, по существу, требовал, чтобы она замолчала. Ванда перевела взгляд с Падильо на настенный календарь. Падильо чуть улыбнулся. Готар встал, сунул руку во внутренний карман пиджака. Достал конверт и протянул его Падильо. — Это вам от Пауля. Другого выхода у меня нет.

Падильо замялся, прежде чем взять конверт. Наконец взял, внимательно осмотрел синюю восковую печать, вскрыл конверт, прочитал письмо.

— Это его почерк, — он передал письмо мне. — Вы знаете, что там написано?

— Понятия не имею, — ответил Готар. — Он сказал, что оно может нам потребоваться.

— Письмо от их брата, — пояснил мне Падильо. — Он мертв. Умер в прошлом году. В Бейруте, не так ли?

Готар кивнул.

— В Бейруте.

Даты на письме я не нашел. Написано оно было на английском. Я прочитал:

"Мой дорогой Падильо!

Придет день, когда близнецы поймут, что с полученным заданием одним им не справиться. Мы так часто помогали друг другу, что я не помню, кто кому оказывал больше услуг, ты мне, или я — тебе, но я надеюсь, что это и неважно. Пожалуйста, сделай для них то, что сможешь, если сможешь. Я буду тебе, как говорится, весьма признателен.

Искренне твой, Пауль Готар".

— Хороший почерк, — прокомментировал я, возвращая Падильо письмо.